публикации сотрудников >>>
на главную >>>

 

Д. Барышникова. «Котлован» Андрея Платонова как текст «мазохистской тоталитарной культуры». Работа по курсу «Восприятие советского дискурса в современной культуре» (Преп. Н.Г. Полтавцева)


В данной работе мы попытаемся посмотреть на текст Андрея Платонова «Котлован» (1930), используя коцепцию представления тоталитарной культуры (как мазохистской) И. Смирнова, предложенную в книге «Психодиахронологика»1, в главе, преимущественно посвящённой рассмотрению метода социалистического реализма в литературе. Выделим некоторые из основных характеристик и допущений Смирнова и параллельно поcмотрим, насколько «Котлован» Платонова может следовать или не следовать этим критериям, качествам и характеристикам, и т.о., вписываться в представление о художественном тексте социалистического реализма, или не вписываться и являть собой некую маргинальную форму литературного текста (в культуре с доминированием метода социалистического реализма).

Безусловно, такой метод имеет свои ограничения, и возможности его далеко не безупречны. Когда подходишь к некоему (любому) тексту с определённой, заранее вычерченной гипотезой, когда пытаешься приложить «одно» к «другому», как правило, заранее знаешь, что там, в этом «другом» обнаружишь. Или не обнаружишь. И это заставляет несколько усомниться в полезности такого рода подходов и интриг (по отношению к интерпретируемому тексту). Представляя произведение как реализацию некой вовне находящейся системы, а не как самостоятельно значимый эстетический феномен, демонстрируется, прежде всего, сама система, лежащая в основе творческого акта (как делали, например, многие «новые критики»). Система обосновывается, разъясняются принципы её изучения, затем она прилагается к произведению, которое «обязано» её подтвердить и проиллюстрировать (тененция французского литературоведения 1960-х, в частности). Оправданием здесь может служить, вероятно, лишь сама эта возможность моделирования, допускающая проблематизацию основных каких-то структур (конечно, нежёстких) и механизмов (конечно, подвижных) текста. И ещё одна оговорка, – в силу спрессованности времени и событий, нижеследующее носит скорее «краткий и тезисный» характер, и иногда более основано на интуиции, нежели результатах пристального чтения. Не претендуя на целостность и безупречность, мы попытаемся соотнести некоторые основные тезисы Смирнова с «людьми и положениями» текста Платонова.

Одной из основных характеристик мазохизма (как психотипа) по Смирнову является деидентификация и готовность к самоуничтожению. Мазохизм обращает разрушительный интсинкт на самого субъекта. Мазохистская культура (в рамках концепции психоисторического подхода к литературе) пришла на смену садоавангарда, образовав вместе садомазохистскую эпоху, чьим общим знаменателем стал деструктивный подход вначале к объекту, затем к субъекту.

Смирнов выстраивает концепцию психотипа тоталитарной культуры на материале произведений соцреализма, отталкиваясь (и критикуя) концепцию К. Кларк, говорящей о двойственности революции в России, актуализирующей фундаментальное противопоставление стихийности / сознательности. Марксизм, будучи привнесён извне, должен возрождаться на каждом этапе искусственно, т.о., история подвергается ритуализации. Советский роман мифоподобен : членит время по дуальному принципу – эпоха творения и эпоха, воспроизводящая этот акт. В судьбе литературного героя периоду творения соответствует момент перехода из низшего состояния в высшее. То есть, по Кларк, архетип совесткого романа – в ритуалах перехода. В этом смысле, кстати, «Котлован» может быть успешно трактован как текст «ритуальной» советской культуры, где персонажи меняют свой статус (Вощев, например, из работника небольшого механического завода превращается в совсем уж пролетария, роющего котлован, затем собирается заменить собой удалённого Активиста; крестьяне становятся колхозниками или подлежат сплавлению по реке в море как «кулацкий элемент»; «пролетарии», рывшие котлован, отправляются участвовать в коллективизации). Можно сказать, схематизируя, что повесть Платонова постоянно фиксирует эти моменты перехода и изменений, происходящих в советском обществе определённого периода, причём, как нам показалось, это скорее изменения в «воздухе эпохи» и человеческих взаимодействиях, нежели в каких-то индивидуальных характерах. Последнее может нас вывести на концепцию Смирнова (как более плодотворную здесь), с его идеей деидентификации личности.

В повести Платонова мы видим ситуации и положения основных событий этого времени – стройка, коллективизация, распад социальных структур.

Как мы выяснили, по Смирнову, мазохист добывает свою идентичность путём отрицания своей идентичности. Девочка: «я – никто», но знает, кто главный – Ленин. Вощеву в самом начале повествования дали расчёт «вследствие роста задумчивости среди общего темпа труда». Раздумия о «смысле жизни», как нам представляется, в большинстве случаев так или иначе связаны, если не с отрицанием, то с проблематизаций представления а собственном «я».

По Смирнову – для мазохиста в опасностях (трудностях) нет ничего экстраординарного, в риске идут не колебания между жизнью и смертью, а заключён самый надёжный образ бытия. Этот аспект выражается в повести и в описании предельного напряжения работающих на стройке котлована, и в упоминании о том, что «биржа не прислала землекопов», что затрудняет выполнение миссии, но трудная работа выполяется посредством подвига, а «тот закон для одних усталых элементов».

Субъект мазохистской культуры обладает ценностным объектом номинально: «Вощев стремится тоже работать над веществом существования. Согласен был и не иметь смысла существования, но хотя бы наблюдать в веществе тела другого, ближнего человека и чтобы находиться вблизи того человека, мог пожертвовать на труд все свое слабое тело, истомленное мыслью и бессмысленностью».

В наблюдаемой мазохистом реальности то, что не дано и есть данность. Действия мазохиста, направленные на эту реальность, приводят его в такое положение когда то, чем он не обладает, и есть его собственность: «Активист ... с жадностью собственности строил необходимое будущее, готовя для себя в нём вечность».

Подмена отсутствия присутствием составляет сущность абсурда. Социалистический реализм принадлежит той же семантической парадигме, что и европейский театр абсурда. Чего стоит один Медведь молотобоец. С пролетарским лицом.

Будучи бессознательным диалектиком мазохист сознательно ставит себе целью планирование. Вот тот же Вощев думал «о плане общей жизни». Не о жизни, но плане! Но при этом, меняя содержание своей жизни, «Вощев как и раньше не чувствовал истины жизни, но смирился от истощения тяжелым грунтом и только собирал в выходные дни всякю несчастную мелочь природы как документы беспланового (курсив – мой) создания мира, как факты меланхолии любого живущего дыхания».

Типичным сюжетом из социальной жизни становится, по Смирнову, коллизия, сталкивающая два плана – первоначальный и «встречный». У Палтонова постройка «того единого здания, куда войдет на поселение весь местный класс пролетариата» мысленно соотносится с другим планом, где «другой инженер выдумает башню в середине мира, куда войдут на вечное поселение трудящиеся всей земли». Можно заглянуть и с другой стороны, и обнаружить, что первоначальный план был – рытьё котлована и Стройка, а встречным планом стала коллективизация. Позитивный смысл обычно придается тому плану, который ужесточает нормы, предъявляемые исполнителям, вовлекая их в процесс мазохистского самопожертвования. Т.о., структура повествования Платонова прекрасно накладывается на эту «идеальную» для социалистического реализма коллизию. При этом несущественно, достанутся ли героям новые роли в конце повествования.

В соцреалистическом романе существуют, по Смирнову, различные архетипы, но над ними надстраивается идея ксенозиса: «какая бы архетипическая функция не была вменена герою, он должен потерять её, то есть подвергнуться деидентификации, и всё же добиться своего. В момент ксенозиса герой мазохистического текста расстается со своей маркированностью. Эта признаковость вменяется ему Другим. Мазохист, не имеющий ничего своего, добывает ценности не для себя, а для Другого, он – инструмент в руках авторитета, всегдашний помощник». Такое воплощение чужой воли. В случае нашей повести, напрмер, Пашкин председатель орепрофсовета, – говорил отечески и почти все наперед знал или предвидел: «всё равно счастье наступит исторически». Являя собой как бы Другого для одних, остаётся деидентифицированной личностью, потому что транслирует ценности и директивы свыше (и так почти до бесконечности).

Ещё один любопытный сюжет, в «Котловане» иллюстрирующий (вот так, кстати, и получается, что вполне отдельное уникальное, значимое, произведение становится как будто пластмассовой декорацией для чьего-то спектакля) идеи Смирнова о «снятых противоречиях мазохистской социальности» партийного аппарата и государственного: где речь идёт о стимулировании рабочих предоставлением неких льгот по профсоюзной линии, – работники возражают, что это они «их должны сделать и тебе передать, а ты – нам», – возникает вот эта «закольцованная» структура. Продолжая эту линию отрицания обеих различающихся величин (Смирнов.: стр.272), у Платонова «мужик» говорит о государственной организации: «вы сделаете из всей республики колхоз, и вся республика будет единоличным хозяйством. ... Ликвидировали – сегодня меня нету, а завтра вас не будет. Так и выйдет, что в социализм придет один ваш главный человек».

Мазохистское сознание – продукт семейного раскола, социальной деградации, физической боли. В виду того, что мазохист не принимает и преодолевает постигшую его деидентификацию, он рассматривает сознание не только как производное от страдания, но и как орудие, обезвреживающее страдание.

Вот далее, в этом колхозе имени Генеральной Линии, «активист общественных работ по выполнении государственных постановлений и любых кампаний на селе, отправил ведомость ликвидации врага». Но директива, пришедшая в ответ сверху, отмечает «явления перегибщины, переусердщины и всякого сползания по правому и левому откосу с отточенной остроты четкой линии». Попытки активиста предугадывать дальнейшее, с его вопросом о «более высшем и более светлом после колхоза и комунны» не имеют успеха. Эта ситуация может быть связана с идеей, что «суть игры» в том, чтобы интуитивно предугадывать дуновения генерального ветра и направления директив, что вписаться в этот дискурс могут только те, что способен в постоянно и непредсказуемо меняющемся контексте улавливать эти правильные идеи и способы деяния.

Соцреализм и запрет на художественное остранение действительности. Изображение обязано соответствовать изображаемому. – т.о. из языка литературы изгоняются жаргонизмы, диалектизмы, тропы, являющие собой разновидность загадки. В этом смысле текст Платонова, даже совпадая по каким-то сюжетным линиям и характеристикам персонажей и событий, совершенно не может быть вписан, как нам кажется, в парадигму соцреализма. Его язык создаёт главную «проблему». Невозможно строить «правильный» соцреалистический текст в такой форме, где постоянно идут некоторые сдвиги: стилистические, семантические, даже когда речь идёт о казалось бы оправданных и легитимированных идеях и способах описания событий или переживаний. Из этого текста везде что-то торчит и взламывает долженствующую наличествовать структуру.



1 Смирнов И.П. Психодиахронологика. Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М., НЛО: 1994.

6



(с) Русская антропологическая школа.