РУССКАЯ АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ ШКОЛА
ДОКЛАДЫ ЗАОЧНЫХ УЧАСТНИКОВ КОНФЕРЕНЦИИ "ВЛАСТЬ МАРШРУТА"

1. Битов Андрей Георгиевич (писатель, Москва) "Путешествие как литературный жанр"

2. Бонч-Осмоловская Татьяна Борисовна (к. филол. н., Doctor Philosophy (UNSW, 2011), научный сотрудник Университета Нового Южного Уэлльса (UNSW), член исполнительного комитета Международной ассоциации Симметрии (International Symmetry Association). Пропавшая экспедиция: непредумышленное влияние капитана Лаперуза на историю цивилизации

3. Строганов Михаил Викторович (д-р филол. наук, профессор, директор научно-исследовательского Центра тверского краеведения и этнографии Тверского государственного университета), Милюгина Елена Георгиевна (д-р филол. наук, профессор Тверского государственного университета). Опыт создания комментированного свода травелогов об одном внутреннем регионе России <<Тверской край в записках путешественников XVI-XX веков>>

4. Ешкилев Владимир Львович (писатель, Ивано-Франковск) Метафизика парикрамы.

5. Кроль Леонид Маркович (к. м. н., директор Института групповой и семейной психологии и психотерапии, директор и ведущий тренер Центра обучения персонала «Класс», президент и главный редактор Издательства «Класс», Москва). Путешествия между реальностями.

Битов Андрей Георгиевич (писатель, Москва) "Путешествие как литературный жанр"

Какая длинная жизнь. Вчера по телевизору – по-видимому, мне – произнесли: «Вы помните первый снег»? Реклама иногда начинает оживать – даже в нашем исполнении. Путешественник всегда неофит. Это совпадает с опытом человека.

Я помню свой первый снег: это зима 1941 года. Блокада. И первое путешествие. Оно начинается весной 42 года через Лагоду, по тающему льду, в марте-апреле. И мне кажется, что я капитан на корабле, поскольку грузовик идёт колёсами полностью в воде, с брызгами как от катера. И мне не страшно. А рядом бомбы, между прочим, сыпятся. Грузовик перед нами провалился в полынью, пробитую бомбой, и на глазах утонул. И опять не страшно. Потому что рядом мама. Мама и есть мой первый, так сказать, руководитель экспедиций.

Из холодного дома я попадаю на холодный Урал к отцу. А оттуда уже в 43 году попадаю в тепло, в Ташкент. Вот движение из холодного в тёплое… Сейчас легко врать, потому что к старости начинаешь больше понимать, и перегружать символикой ранние вещи.

Вот это «Дорога жизни». Так она и обозначилась. Жили мы небогато, как и положено интеллигентным людям беспартийным после войны. Матушка норовила накопить деньги на отпуск: была страстная лягушка-путешественница. И всюду таскала меня с собой.

Первый самолёт – и Крым. А обратно – мне исполняется десять лет, и надо доплачивать за поезд... А потом то, что можно было бы назвать первым впечатлением от Запада. На следующий год, в 47-м, она свезла нас с братом в Латвию. А там ещё остатки такой буржуазности были: во всяком случае, было что-то не наше. А потом, в 49 году, я впервые увидел горы, из Кабарды. И на горах я помешался – это совпало, по-видимому, с моим пубертатом. И я был влюблён именно в горы. Даже в грязных городских сугробах видел горы. Поэтому стал заниматься альпинизмом.

Так что путешествия у меня были в самом прямом смысле слова. Я бредил тем, как я буду путешествовать, и читал… Вместо Сталина у меня висел Пржевальский – которого позже оклеветали, что он сын Сталина. Я читал его книги, которые мне были доступны. Всё, что было связано с физической географией, мне было сладко. Даже карта. Политическая карта меня не увлекала, а вот физико-географическая... Особенно которая с этими, всё более коричневыми горами – казалась мне целью моей жизни.

Кстати, при Сталине выходили странные вещи, например собрание сочинений Миклухо-Маклая. Там были картинки, он был неплохой рисовальщик. Писали они все неплохо, потому что были интеллигентные, культурные люди. И рисовали неплохо, поскольку это была экспедиционная такая ветвь искусства... Ныне забытая. Фотографией тогда ещё не пользовались. Но там я главным образом рассматривал его обнажённых туземок… Такой круг романтического пубертата, связанного с великими русскими путешественниками. И с абсолютно запертой страной.

И больше всего меня манила Центральная Азия. Знал, что Пржевальский погиб в пятом путешествии, намереваясь достичь Лхасы. И я думал, как ребёнок, что её достигну. Сейчас я знаю, что я её не достиг.

Надо сказать, что и первые книги были такими же. Мать к дню рождения сходила на рынок послевоенный, и выменяла какое-то странное фашистское одеяло (которое тоже в своё время было выменяно на что-то) – на две книжки. Книжки были из золотой детской библиотеки – дореволюционной, которую она могла помнить. Отличные были книги: одна была «Робинзон Крузо», другая – «Записки охотника» Ивана Сергеевича Тургенева. Вот мой багаж…

Это были первые книги, которые прочитал. И то, и другое так или иначе – путешествие.

И мечта об острове... Я же рос на острове – на маленьком, Аптекарском, в дельте Петербурга. Кусок какого-то и островного и мирового пространства – пришёл ко мне всё-таки через карту. Под картой было хорошо болеть. В школу не надо идти, а её откуда-то со стороны Южного полюса разглядываешь…

Потом были и самостоятельные путешествия, и Военно-Грузинскую дорогу я проехал, и всё чаще на Кавказ стал попадать, и в альплагерь попал ещё в школе. Мог бы сделать карьеру альпиниста, но вместо этого – соблазнённый одним только эпитетом «горный», подал документы в Горный институт. Экспедиции всё-таки, форма там была привлекательная, ещё дореволюционная, кадетская... Но оттуда меня как-то выперли, из института, потому что я умудрился одновременно влипнуть в литературу – через существование литобъединения в Горном институте (которое было очень высокого уровня). Самозванцем я туда проник, и там пришлось сочинять стихи, и они у меня получались плохо. И одновременно сильно влюбился...

Выгнали меня из-за конфликта с военной кафедрой, и попал я в стройбат. Вот было полезное путешествие! Теперь мне так кажется, а тогда это было довольно грозно… Это была такая интересная экскурсия по освободившемуся после Никиты ГУЛАГу, куда закидывали стройбаты – которые не числились в вооружённых силах, как я позже узнал. .

Путешественник никогда не знает, где он находится, поскольку вынужден идти вперёд. Поэтому я и не знал, что носил в стройбате форму зэка. Она была по-своему очень хороша – такому добру нельзя было пропадать. Я ещё не знал, что вижу ГУЛАГ, в его очень щадящей форме. Судьба меня щадила.

Всё-то мне везло в жизни, тьфу-тьфу. И до сих пор... Тьфу, чтоб не сглазить.

И оттуда я выскользнул. Надышавшись чего-то такого настоящего – в бараке, среди таких полу-калек, полу-урок. Вернулся, восстановился в Институте, женился, дал зарок себе никогда не писать стихов. И перешёл на прозу, и она у меня пошла лучше.

С 58-го, с осени, я так или иначе пришёл в прозу. Начинал я с мелких рассказов, подражая во многом замечательному ленинградскому писателю Виктору Голявкину. Потом эти рассказы разрастались. В 59-м я уже замахнулся на роман, который, впрочем, тоже был заброшен на стадии первой главы.

Вот эта явная тенденция, что проза дожна быть длиннее, и уходить в болеее объёмный жанр – и привела меня к тому, что вернувшись из экспедиции в Таджикистан в 60-м году, вдохновлённый первой публикацией своих рассказов, я тут же взялся, что называется, «за полотно». Решил описать эти, достаточно яркие, для меня молодого (23 года) впечатления.

Таким образом, первое путешествие и было написано в 60 году. Называлось «Одна страна». Впоследствии, я через какую-то систему подзаголовков – об этом позже ещё скажу – назвал это «Путешествием молодого человека», – но это была уже повесть. Она была настолько наивна и проста, что скрылась под жанром путешествия. Хотя такого жанра в это время официально и не существовало.

И она тоже была напечатана. Так сочетание одновременно впечатлений, маленьких рассказов и размышлений обо всём этом, и становилось новым видом прозы для меня. После этого я, кстати, стал писать повести-путешествия, и было пристрастился к этому жанру. Тогда была изобретена мною для себя структура повести: столько-то глав больших, разбитых на маленькие главы. И таким образом, самое сложное – это придать впечатлениям форму.

Опыта в жанре путешествий я не имел никакого, поэтому вынужден был его изобретать. Я читал, скажем, «Дерзу Узала», или что-то из русских путешественников – но они не предлагали мне форму прозы, а я всё-таки уже считал себя прозаиком… И потом, мои впечатления были гораздо более поверхностные, чем у профессиональных путешественников, которые преследовали совершенно определённые научные цели.

Повесть была напечатана в 61 году, и тотчас же подвергнута критике за формализм, потому без формы – это я сразу понял – путешествия не напишешь. Конструкция должна быть. Прозаик, если даже пишет более-менее non-fiction – он композитор, он должен соблюсти гармонию частей. Вот эта наука мне оказалась преподана через первый же опыт написания путешествия. И как бы он ни был наивен – я был ему благодарен.

Второе путешествие писать было уже гораздо проще. Это «Путешествие к другу детства». Я ехал на Камчатку, уже зная, чтó я напишу. И вообще, с этого момента началось так, что – я еду, зная, чтó напишу, хотя ещё не видел того места, которое буду описывать. То есть конструкция шла впереди меня. Надо было только как-то оплодотворить это – деталями и наружным опытом; а так мне всё было ясно.

«Путешествие к другу детства» было написано уже по этому принципу, но не с таким чётким делением на главы. А именно, одним сплошным монологом, с обозначением на полях перемен тем внутри… Я использовал тогда опыт школьных учебников, например истории – где такими фонариками вставлялись главки. Вот этот формализм тоже был мне дорог и важен.

И ещё раз: это была и не повесть, и не путешествие. Но повесть всё-таки побеждала. То есть мне надо было дать понять моему читателю, что он сталкивается с чем-то, чего раньше не читал, чтобы он не готовился читать рассказ или повесть, или что-то сюжетное, а готовился читать нечто. Подзаголовок был – «Наша биография», крайне иронический на мой взгляд, я даже боялся, что он не пройдёт – в силу того, что «нашей» биография не бывает, она бывает только личной. Но мою иронию никто не заметил, более того, «наша биография» потом ещё кому-то пришла в голову, и стала телевизионным выражением, вполне брендовым словом. Так что иногда не знаешь, что цензурно, а что подцензурно, – и это тоже смешно, потому что касаясь конкретных деталей в такого типа полу-очерках, полу-прозе, неизбежно нарывался на какую-то, как тогда говорили, «аллюзию»! Например, в «Путешествии к другу детства» была фраза: «над всем Союзом нелётная погода», и это вызываало редакторское недоумение, боязнь, что это НАМЁК…

Позже были и другие смешные вещи. Помню, что я очень весело в первом своём путешествии, в «Одной стране» написал фразу: «в нашей партии четыре собаки» – и думал, что меня поймают. (Я-то знал, что собак больше, чем четыре, в партии – поскольку «партия» у меня писалась с маленькой буквы и все понимали, что она геолого-разведочная…) Но фраза легко прошла. Дальше там было: «Наш Бобка, и другой Бобка, и ещё один Бобка, и чужой Бобка» (цитирую неточно). И вот это проходило, а «нелётная погода» вызывала подозрение.

Всё это не было особенно критичным. Я писал правду опыта. Во многом это было связано с детством, тем не менее хватало молодого оптимизма на всё. Но напали и на эту вторую повесть – за «искажение образа героя».

Хотя для прохождения я решил вписать туда главу кондовую: «Рассуждение о подвиге и поступке». Где утверждал, что подвиг – это менее значительная вещь, чем поступок, поскольку поступок – это форма осуществления человека, а подвиг это нечто более постановочное, что ли, и более освещённое, распиаренное, как теперь бы сказали… Вот за это по мне проехалась целая гусеница нашей официальной критики – за то, что унижаю, опять же, наш Подвиг… Который никогда не прекращается.

И тем не менее, эти путешествия меня спасли, и мою будущую прозу, и официальную биографию. И писал я дальше уже всё, что мне на душу ложилось, начиная с 61-го года, с конца. После путешествия в Забайкалье, где я работал, со мной случилось что-то серьёзное. Это было какое-то платоновское ощущение жизни – хотя Платонова я ещё не читал, он и издан не был. Я именно жил в котловане, и видел такую, впервые настоящую плотную глубинку… Так что вернулся я в душе с романом «Провинция», который уже не путешествие. То есть проза стала передавливать жанр… Я хотел написать роман.

Надо ведь помнить, из какой тьмы происходило всё наше поколение. С официальными себя сравнивать было невозможно, опирались на недостижимый опыт классики 19 века. К счастью, не запрещённой, – до сих пор удивляюсь, как советская власть объявила наследием то, что было ей противоположно…

Но что было, то было. И вот сквозь всё это, родилась у меня идея написать русскую глубинку... Слава Богу, она у меня не осуществилась, потому что следом стала появляться так называемая деревенская проза, написанная с гораздо более глубоким основанием и знанием. А я остался при своих городских интеллигентских – ленинградских и петербургских – делах…[1]

Но жанр путешествия оказался мной, через эти два путешествия, освоен. И я уже многие путешествия не захотел писать – не знаю, от лени, или просто не знал, как это писать. В частности, не написал про Россию... Тоже, наверное, правильно – потому что был инстинкт. Не стоило это делать.

Было одно пропущенное путешествие, о котором жалею – это когда я как корреспондент сопутствовал ралли по Золотому Кольцу: по этому бездорожью, по этой развалившейся России, через древние эти города прелестные... Эти совершенно оторванные от мира мужики, которые вцепились в баранку, лишь бы не соответствовать ничему другому. Это был сильный материал. И правильно – опять бы написал легкомысленно.

Но первые путешествия мне помогли, поскольку стали ещё и тем, что назsвалось «паровозом»… Если советская власть что-то пропускала, то оно же становилось и признанным. Поругают-поругают, а потом оказывается: а ведь это напечатано, про это была критика, он печатается! В общем, я смог, переиздавая первые два путешествия, присоединять к ним даже неопубликованные тексты. И так двигались мои книжки…

Они становились настолько признанными, что годились даже для Детгиза. Так легко устаревает проза… Единственная детская книжка, которую я выпустил, это «Путешествие к другу детства», которое состояло из первых двух путешествий. Но одновременно – это был удачный 68-й год – вышел сборник «Аптекарский остров», который оказался знаковым для следующего, по отношению ко мне, поколения..

Но тут же вошли танки в Чехословакию, и началась очередная кампания, очередной запрет. И каждый раз, такими перебежками, удавалось мне снова включиться в жизнь, когда утихала волна грязи – с помощью тех же «Путешествий» и присоединения к ним новых текстов. Так вышли мои первые книги в Москве – с «паровозами» этих путешествий. И со временем я писал уже чёрт-те что своё, но оно «проскакивало», и выходило.

Когда в 76-м удалось выпустить «Семь путешествий», то слово «империя» было подцензурным, и я подписывал книгу друзьям, дописывая от руки: «Семь путешествий по империи». Меня уже тогда преследовал этот образ империи, который позже стал проявляться всё больше и больше. Я и сейчас думаю о том, что это такое, и мысли развиваются...

Потом, в эпоху гласности, когда всем стало всё равно, вышла у меня книга с этим названием – «Книга путешествий по империи» – полное собрание путешествий, толстый том. А в сборнике «Империя в четырёх измерениях» входят не все путешествия. «Уроки Армении входят и туда – дублем, «Третьим измерением Империи». И называется том – «Путешествие из России»… На выпущенный за границу, я попал в Армению, и описал её как самостоятельную страну – что устроило, надо сказать, все прочие республики, и я был возлюблен за эту книгу, за это уважение к отдельному существованию.

В общем, к 76 году я достиг некоторого апогея удачи. Вышло сразу две настоящих, по объёму и по максимуму возможного, книги. Они были накоплены, как Иваном Калитой. Одна была чистая проза – «Дни человека», другая – «Семь путешествий», толстенная книга. После чего меня, собственно, и прикрыли. Поскольку был написан «Пушкинский дом», и он уже ходил в самиздате, и уже готовился к опубликованию за границей, о чем стало известно в наших ведомствах … После этого рекорда я уже света не видел до 86 года – десять лет.

Надо пояснить этот перерыв.  Я начал свой «Пушкинский дом» в 64 году, но он прервался, а путешествия оказались неотвязными. Потому что внутри «Пушкинского дома» я внезапно написал два путешествия. Первое, совершенно неожиданное, и я его люблю – «Колесо», про автогонки, про мотогонки, про всякую такую ерунду. Тоже довольно формальное. Но я не знал бы, как его написать, если бы не заглянул наконец в образцы. Я очень любил Лоренса Стерна, но читал только «Тристрама Шенди», который повлиял на мой «Пушкинский дом». Зато пропустил его путешествия во Францию и Италию. И тут я заглянул туда, и он дал мне ключ к написанию «Колеса». Оно выкатилось так легко, между прочим, между страниц «Пушкинского дома». И там же вдруг возникло наиболее, пожалуй, признанное и оформленное – весь опыт путешествий накопился – «Уроки Армении».

И после этого, собственно говоря, путешествия не были мне нужны. Я их придумывал много раз, уже я кое-что стал знать. Надо отметить, откуда приходили эта некоторая изобретательность и культура, которые были в путешествиях. Много позже я понял, что они у нас были всегда. И «Хожение за три моря» – всё-таки древняя литература, и можно было бы считать его путешествием вполне... А «Записки русского путешественника» Карамзина не были известны. На «Путешествие в Арзрум» я не обратил особого внимания. И только теперь я понимаю, что Пушкин-то читал западную литературу, а там культура travels возникла – и в Англии, и по-видимому во Франции – значительно раньше. Но у нас выходили в те советские времена очень любопытные книжки в «Географгизе». Поскольку это никого не затрагивало, политику не трогало, считалось описательной литературой… И вдруг я увидел, что можно писать прозу, не будучи писателем! Это такое счастье… Это именно и есть – культура… Что можно просто как у Фонвизина: «Все пишут прозу» (нет, у Дюма… «Все пишут прозу, если не стихи»). Такого хорошего уровня были географгизовские переводы с английского, что я наслаждался тем, как они написаны. Ещё не были в ходу ни Хэмингуэй, ни Ремарк... Это ещё было недоступно, и тем не менее слог, культура трэвела уже существовали в этих книжках. И я оттуда что-то почерпнул, конечно.

Авторов тамошних не помню. Помнится название: «Китобои залива Мелвилла». До сих пор помню целый ряд эпизодов. Какая-то ещё была чудная книжка о черепахах. Там были такие прозаические перлы – которые пробрасывались людьми, не имеющими никакого отношения к литературе. Это дыхание хорошей прозы, которая свободна от приговора жанра. Собственно, путешествие меня и манило освобождением от жанра. Это было каждый раз изобретением жанра.

Хотя это уже более поздние мысли – вообще о русской литературе. Чем она меня манила? Нет в ней «производства»… Мой любимый «золотой век»: люди пришли в первый раз, и в первый раз всё написали. Каждый раз изобреталась вещь. Изобреталось, как писать поэму, как писать повесть, как писать роман. Хотя люди были по культуре повыше, и читали на языках… И помалу, всё по разу. Даже вот и я – написал, скажем, четыре романа или пять, так их и романами назвать нельзя, поскольку это не романы! Я следовал традиции русской литературы… Как недавно одна диссертантка назвала это – мне понравилось: «романная проза». Эта романная проза не родилась бы никогда, если бы не опыт путешествий. Опыт свободного, вольного письма, где раздумья, впечатления, описания или опыт, и герои, и автор – всё это перемешано в свободной ипостаси повествования. Вот такая вещь… Так что, я считаю, что трэвел – это просто великая школа прозы! На ней можно научиться всему. Я на ней научился всему.

Издавалось это по многу раз. Я не знаю, сколько у меня на самом деле книжек написано – это зависит от того, как их издавать... С одной стороны, сейчас я их собираю – каждый раз это не удаётся – в собрание сочинений, томов хотя бы на восемь, а с другой стороны, рассыпаю на отдельные книжечки. И отдельные книжечки читаются легче, чем эти гроба, которые просто недосуг прочесть – сейчас не то время…

…Если об ощущении родства в этом плане – то можно сказать, что задним умом крепок. Первые путешествия, которые мне близки – это, конечно, пушкинское «Путешествие в Арзрум», и одно, реже отмечаемое – замечательное, гениальное по замыслу «Путешествие из Москвы в Петербург». Замысел прекрасный: автор едет в обратном, чем Радищев, направлении, и читает взятого в дорогу Радищева! Вот это форма, вот это я понимаю! Так что и говорить нечего тут о формализме и модернизме... А что касается «Путешествия в Арзрум», то «Путешествие в Армению» мандельштамовское – конечно, писано с оглядкой на его форму. Кстати, в «Путешествии в Арзрум» есть такие старинные обозначения: содержания глав под их заглавиями, с перечислением подглавок. Старый метод географических книг; кстати, так же писался и Робинзон Крузо – такой подзаголовочек-дайджест… Опыт совершенно превосходный.

А если смотреть шире, то что такое «Мёртвые души»? Это ведь травелог.

Кстати, я только что был в Риме, по поводу Гоголя, и приснилась мне зелёная тоска! Сплю в чистенькой гостинице… У меня бывают такие странные сны, но этот сон был странен тем, что я знал только, что это называется – зелёная тоска, но самого образа не было. Только слово – как будто оно прозвучало. И когда я вышел из гостиницы пить кофе, стал обдмывать: с чего бы это вдруг? И почему она «зелёная»? Мне, кстати, до сих пор непонятна эта этимология. И вдруг понял. Вот я сижу в Риме, пью кофе и граппу, смотрю на эту римскую, итальяскую жизнь. А кто же у нас был самый итальянский, самый испанский, самый медитерранский писатель в России? Пушкин. И он никогда здесь не был… А кто же у нас написал самую русскую, до сих пор наиболее объемлющую нашу действительность, и самую не устаревшую до сих пор книгу о России? Гоголь… Написал он её в Риме. Когда эти вещи срослись у меня в образ России как таковой – я и понял, что это и есть зелёная тоска… Пушкина ни разу не выпустили в Италию, а Гоголь пишет самую русскую книгу в Италии. А я просто пью здесь кофе с граппой... Хорошо, конечно, мне. Можно снова не выпускать. Но не в этом дело. Наше пространство накрывает ... Это очень серьёзная страна, Россия.

Запись устного рассказа, 3 декабря 2012.

[1] Сегодня мне с утра снился ни с того ни с сего Василий Аксёнов… Вовсе я не собирался его видеть, а утром узнал, что умер Василий Белов, которого я по текстам ценил, возможно, больше. Они одного года рождения. И я был первым, кто, прочитав в журнале «Север» «Привычное дело» Белова и восхитившись им, преподал Вадиму Кожинову: чем теоретизировать про русскую идею, лучше почитай русскую прозу! После чего Кожинов стал трубадуром Василия Белова. Кстати, сегодня, 5 декабря – день Сталинской конституции. (Позднейшее примечание автора.)


Бонч-Осмоловская Татьяна Борисовна (к. филол. н., Doctor Philosophy (UNSW, 2011), научный сотрудник Университета Нового Южного Уэлльса (UNSW), член исполнительного комитета Международной ассоциации Симметрии (International Symmetry Association). Пропавшая экспедиция: непредумышленное влияние капитана Лаперуза на историю цивилизации

Среди множества типов путешествий экспедиция выделяется наличием целеполагающей задачи: исследовательской, спасательной, разведывательной и др. Исследовательская географическая экспедиция может носить прямую цель: открытие неизвестных земель или изучение уже найденных, составление карт, описание климатических условий, фауны и флоры, народов и племён, населяющих эти земли. Помимо прямых, у экспедиции могут быть и подлинные цели, возможно, скрытые от участников. Так, гипотетические походы за Святым Граалем, имевшие в качестве прямой цели поиск главной христианской реликвии, приводили к совершению рыцарских подвигов, написанию романов и общему культурному воспитанию. Экспедиция «Детей капитана Гранта», носившая заявленной целью спасение пропавшего капитана, подлинной имела знакомство детей, и не только капитана Гранта, с географией, биологией, обучение их товариществу, привитие любви к обретению знания.

Экспедиция сопряжена с трудностями, обусловленными теми же (экстремальными) климатическими условиями, фауной, флорой и дикими, обыкновенно, племенами. Ошибки пропавших или не достигших цели экспедиций анализируются следующими путешественниками, чтобы не повторить ошибок предшественников: как рассчитать запасы провизии, обеспечить экспедицию достаточными средствами транспорта и топлива, возможно – оружия, выработать нужную стратегию в общении с местным населением, собрать команду, способную решать задачи, возникающие на протяжении маршрута.

Среди пропавших экспедиций, таких как Скотта к Южному полюсу, Седова к Северному, Бёрка и Уиллса по австралийскому континенту, и прочих, выделяется экспедиция капитана Лаперуза, пропавшего на Соломоновых островах уже после того, как он обогнул половину земного шара и побывал в конечной точке своего путешествия – Австралии. Капитан Лаперуз не мог пожаловаться на недостаток провианта, средств, оснащенность кораблей или слабую квалификацию команды – королём Франции Людовиком XVI для него были предоставлены все возможности, технические и людские. Сама экспедиция не была чрезмерно опасной – целью её было не открытие неизвестных земель, а более подробное изучение уже известных.

Может прозвучать невероятным, но из рассмотрения истории экспедиции Лаперуза создаётся впечатление, что выполняя свой долг военного офицера и следуя указаниям короля, Лаперуз пропустил подлинную цель своей экспедиции, возможность, предоставленную ему судьбой в странном узле случайностей: ни много, ни мало – преподнести Франции целый континент и тем самым – отправить мировую историю по иному пути. Разумеется, судьба отомстила ему за упущенную возможность, к которой готовила его с юности.

Капитан Лаперуз, урождённый Жан-Франсуа де Гало, прибавивший имя LaPerouse по праву владения одноимённым поместьем, имел богатый, преимущественно – военный опыт общения с англичанами. Еще курсантом королевской военно-морской академии он попадает в Канаду, и в 1757-58 годах участвует в экспедиции к форту Луизбург Новой Франции, поставляя продукты и вооружение осаждённой во время Семилетней войны крепости. В 1759 году он участвует в битве в заливе Киберон, на бретонском побережье западной Франции, получает ранение и оказывается в английском плену, откуда, впрочем, его отпускают под честное слово в числе тех, кого обменивают на пленных англичан, и продолжает обучение в военно-морской академии. В 1762 году он участвует в попытке французов взять под контроль остров Ньюфаунленд, а в 1782 году, уже капитаном военно-морского флота Франции он в ошеломительном броске захватывает британские форты Йорк и Принц Уэльский.

В 1785 году Лаперуз был выбран королем Людовиком XIV, чтобы возглавить самую впечатляющую экспедицию по изучению Тихого океана. На пятисоттонных фрегатах «Астролябия» и «Буссоль», с лучшими навигационными приборами, командной, включающей математика, астронома, геолога, ботаника, физика, трёх натуралистов, трёх художников и двух священников, Лаперуз отправляется продолжить и уточнить открытия капитана Кука, исправить и дополнить карты побережий, установить новые торговые контакты и обогатить французскую науку и научные коллекции.

Король принимал личное участие в подготовке экспедиции, снабдив капитана инструкциями: в самой гуманистической манере: «Господину Лаперузу следует действовать со всем рвением и старанием, чтобы улучшить условия проживания людей в тех землях, которые он посетит, обеспечивая эти страны овощами, фруктами и деревьями, известными в Европе; обучая их, как сажать и собирать их плоды, дабы способствовать процветанию земель и людей, которые живут и питаются на этих землях». Предупреждая возможные инциденты, король писал: «При всяких случайностях и столкновениях, господин де Лаперуз должен действовать с величайшей осторожностью и гуманизмом по отношению к другим людям, которых он встретит в течение своего путешествия... Его величество будет считать самым счастливым итогом экспедиции, если она завершится без потери единой человеческой жизни». Таким образом, отправляясь в экспедицию, капитан Лаперуз был настроен исключительно на мирные, исследовательские действия – в соответствии с распространяющимися в обществе настроениями гуманизма.

Однако уже перед прибытием к конечной цели его маршрута, Лаперуз столкнулся с несоответствием идеальных представлений о естественном дикаре с реальными. В результате столкновения с туземцами острова Самоа он потерял двенадцать человек, включая капитана «Астролябии» Флёрио де Лангля[1], и около двадцати моряков было ранено. Инцидент произошёл, когда моряки, предварительно одарив туземцев дарами, отправились на берег пополнить запасы питьевой воды. Вероятно, они неверно поняли туземную иерархию или нарушили туземный обычай, но те в ответ на подарки забросали их камнями и копьями. До последнего следуя приказу короля, капитан де Лангль не открывал огонь по приближающимся туземцам, и был убит и растерзан ими.

После этого столкновения Лаперуз пришёл к мнению, что дикари неисправимо злы. В одном из последних писем он открыто высказывается: «Я в сто раз теперь более зол на тех философов, которые восхищаются дикарями, чем на них самих. Ламанон[2], накануне дня, когда погиб от их рук, говорил мне, что они лучше, чем мы. Строго следуя королевской инструкции, я всегда держался с ними с отменной вежливостью, но я не предприму больше ни одного похода, не потребовав другого приказа, так как путешественник, покидающий Европу, должен рассматривать их как врагов, хотя и очень слабых, честно говоря, уничтожить которых славы не составит, но действия которых он должен предвосхищать, если только возникнет первое подозрение. В моих будущих походах, а мне всё еще есть, чем заняться и какие посетить замечательные места с недоброжелательными туземцами, я не могу гарантировать, что не разряжу в них несколько ружей, ибо я совершенно убеждён, что только страх может остановить их злую руку».

В таком состоянии, с потрепанными в схватке кораблями, с раненными моряками, с нехваткой воды, потеряв капитана де Лангля, с которым его связывала тридцатилетняя дружба, утратив гуманистические идеалы, с которыми он отправлялся в экспедицию, Лаперуз приближается к берегам южного континента. В дневнике Лаперуза[3] сказано: «Мы следовали на юг, пока не оказались вблизи Ботани Бей и нашли дно в 90 футах, когда были в 8 лигах от берега, замеченного нами 23 января. В это время ветер стал усиливаться, и, как и капитана Кука, нас отнесло течением к югу от нашей цели, так что 24 января мы провели, пытаясь обогнуть мыс Соландер[4]. В тот же день мы наблюдали спектакль, какого не видели со дня, когда покинули Манилу – на якоре там стоял английский флот, мы могли видеть их развевающиеся знамена». За несколько дней[5] до Лаперуза в этот же залив, следуя тем же записям капитана Кука, прибыли англичане: на двух фрегатах, шести транспортных кораблях и трех грузовых кораблях, составом общим числом в 1787 человек, включая 778 каторжан.

В отчете французскому министру из залива Ботани Бей, 5 февраля 1788, Лаперуз пишет: «Англичане опередили нас на Ботани Бей всего только на пять дней. С самой отменной вежливостью они предложили нам всяческую помощь, какая только была в их силах, и мы с сожалением наблюдали, как они покидали нас, как только мы прибыли». Можно только гадать, насколько высадка Лаперуза на берег в самом деле была осложнена туманом, или он специально выжидает, пока флагман британского флота покинет бухту со всем флотом, оставив только один корабль. И Лаперуз встречает англичан, с которыми он сражается с пятнадцатилетнего возраста, как галантный офицер: «На таком расстоянии от родины все европейцы – друзья, и мы поторопились к месту их швартовки, но в такую туманную погоду смогли добраться до берега только 26 января в 9 утра».

В соответствии с морским кодексом один из британских офицеров должен приветствовать прибывшего на берег капитана Лаперуза, однако это не командующий флотом капитан Филипп, и не капитаны кораблей Хантер и Болл, но один из лейтенантов и курсант: «Когда я пришвартовался, английский лейтенант и корабельный курсант были отправлены на мой корабль капитаном Хантером, командиром английского фрегата «Сириус». Они предложили мне всяческую помощь, добавив только, что обстоятельства не позволяют им предоставить нам воду, снаряжение и паруса». Лаперуз отвечает на такое оскорбительное по сути предложение издевательски-вежливо: «Я отправил офицера со словами благодарности капитану Хантеру, чей якорь уже был поднят, и чьи паруса были развернуты, и добавил, что всё, в чём мы нуждаемся, это вода и древесина, и нам не доставит труда найти их на этой земле, в то время как я знаю, что корабли, поставившие перед собой задачу построить колонию в таком удаленном месте, не могут оказывать помощь другим морякам». Он так и не встречается с капитанами, и даже главного корабля не видит вблизи, называя его со слуха, Spey вместо Supply: «Мы узнали от лейтенанта, что флотом командовал командор Филипп на корвете Spey, который накануне отправился из Ботани Бей с четырьмя транспортными судами на север искать более приемлемое место для колонии».

Также можно гадать, чем было вызвано срочное перемещение капитана Филиппа в бухту Порт Джексон, 16 миль к северу от Ботани Бэй – то ли неблагоприятными географическим расположением залива, так понравившегося капитану Куку, то ли прибытием французских фрегатов. Само прибытие к южному континенту Первого флота с каторжанами было вызвано тем, что в результате Американской войны за независимость Англия лишилась привычного места ссылки каторжан, и уже несколько лет задыхалась от переполнения тюрем. Решение отправить флот на континент, всё еще именуемый Новой Голландией, юридически было мало чем подкреплено: после того, как голландцы его открыли, но не стали ни заселять, ни тщательно исследовать, опираться Британия могла только на формальное провозглашение Куком восточного побережья континента британской территорией. Само путешествие с сотнями каторжан вызвало для капитана Филиппа множество трудностей, и обнаружить на следующий день после прибытия по соседству с собой французские фрегаты, хоть и изрядно потрёпанные в путешествии, было для него неприятным сюрпризом. Каторжане же, среди которых было много католиков-ирландцев, очевидно не питали тёплых чувств к своим тюремщикам и, не успев ступить на землю, стали предпринимать попытки перебежать к французам.

И тут Лаперуз совершает, возможно, самую большую ошибку в своей жизни – он не отвечает на призывы каторжан о помощи. Занятый своими проблемами и чувствующий солидарность более с моряками британского флота, чем с отщепенцами-каторжниками, он, воевавший на стороне американцев ради их независимости от англичан, упускает возможность смести еще не обосновавшуюся британскую колонию с берегов Новой Голландии: «Дезертиры искали нашей поддержки и вызывали для нас множество неудобств, о которых я расскажу в следующей главе». Это последние строки дневника Лаперуза, сохранившиеся для историков.

Хотя экспедиция Лаперуза продолжается, на этом его след в истории обрывается, а планы по возвращению на родину остаются невыполненными: «Я устроил нечто вроде укрепления на берегу, чтобы наши корабли были в безопасности. К концу месяца я закончу починку. Я намереваюсь отправиться от Ботани Бей 15 марта, и предприму все усилия, чтобы к декабрю вернуться на Иль де Франс».

Предположительно, Лаперуз погиб на Тикопии, принадлежащем Соломоновым островам, от руки тех же туземцев, к которым он относился с такой настороженностью. Во всяком случае, через много лет после его смерти Питер Дийон, служащий Британской Восточно-Индийской компании, встретил там туземцев с мечом в серебряных ножнах, крестом святого Людовика и французскими медалями, принадлежащими Лаперузу.

Впрочем, прибудь Лаперуз, как планировал, в декабре 1789 года во Францию, он оказался бы совсем в иной стране, чем та, которую он покинул 1 августа 1785 года. Как пошла бы мировая история в таком случае, сказать уже невозможно. Что случилось бы с Францией? Какая участь ожидала бы Людовика XVI, по легенде, придававшего этой экспедиции столь большое значение, что перед восшествием на гильотину спросил: «Нет ли вестей от Лаперуза?».

В этом гипотетическом и невероятном случае, Лаперуз, военный моряк, путешественник и исследователь, достиг бы не только научных результатов, большей частью сгинувших в ходе революции, но мог бы изменить ход мировой истории. Если жизнь всем его опытом и готовила его к этой встрече, он сделал свой выбор, оставшись верен долгу военного моряка и клятве, данной королю, и предоставил Австралию англичанам, позволив истории идти известным нам путём.

Удивительно, но рассматривая путешествие Лаперуза как плацдарм альтернативной истории, можно увидеть, что у него был еще один шанс, еще в процессе формирования экспедиции. В 1784 году, когда Лаперуз только набирал команду, Дагле, один из астрономов, преподаватель Парижской военной школы предложил участвовать в конкурсе своим студентам. Из числа пятерых, подавших заявки, Лаперуз и старшие офицеры выбрали одного из кадетов, Дарбо, превосходившего прочих в знании астрономии. Он отправился в плавание и погиб с командой Лаперуза. В числе же тех, кого не взяли в экспедицию, был шестнадцатилетний Наполеон Бонапарт, тоже в то время студент морской академии, писавший, что «хочет применить свою энергию на это благородное дело».

История, которая предоставила Лаперузу шанс, зло отомстила ему за сделанный им выбор, и 26 января, день высадки Лаперуза на австралийскую землю, теперь празднуется как День Австралии – национальный праздник, когда вспоминают только о высадке здесь капитана Филиппа и основания колонии, от которой пошло заселение континента англичанами. В громких ежегодных празднованиях никто не вспоминает в этот день о капитане Жане-Франсуа де Гало де Лаперузе.

 

Литература.

1.      Dunmore, John. La Vie de La Pérouse. Tolouse, L’appel d’un destin, 2006.

2.      The Journal of Jean-Francois de Galaup de la Perouse (ed. Dunmore). London, The Hakluyt Society, 1995.

3.      Le Voyage de Lapérouse (ed. Lesseps). Paris, Éditions Pôles d’images, 2005.

[1]ПольАнтуан Флёрио де Лангль – капитан военно-морского флота Франции, учёный-путешественник, соученик Лаперуза по королевской военно-морской академии.

[2] Ламанон – ботаник, физик и метеоролог, член туринской Королевскойакадемии наук.Организатор библиотеки и музея естественной истории в Салон-де-Провансе.

[3] Путевой журнал Лаперуза был частично опубликован Миле-Муро в 1797, но с сокращениями и политическими купюрами. Затем журнал считался пропавшим в водовороте революции, и только в 1984 году обнаружен во французском Национальном архиве среди множества других бумаг под рубрикой «Научные документы».

[4]Мыс Соландер – юго-восточная оконечность залива Ботани Бей, названная Куком в честь ученого Даниэля Карла Соландера.

[5] 18-20 января 1788 года, от самого быстрого корабля «Сириуса» до самых медленных, включая «Саплай». 


Строганов Михаил Викторович (д-р филол. наук, профессор, директор научно-исследовательского Центра тверского краеведения и этнографии Тверского государственного университета), МИЛЮГИНА Елена Георгиевна (д-р филол. наук, профессор Тверского государственного университета). Опыт создания комментированного свода травелогов об одном внутреннем регионе России <<Тверской край в записках путешественников XVI-XX веков>>

В настоящем сообщении мы предлагаем опыт авторефлексии по поводу комментированного свода травелогов об одном внутреннем регионе России «Тверской край в записках путешественников XVI–XX веков» (Тверь, 2012). По отношению к внутреннему региону России это едва ли не первый в нашей науке опыт. Если своды путешествий в окраинные земли уже составлялись, то своды путешествий по внутренним регионам отсутствуют. В этом сказывается существующее до сих пор представление об известности и, как следствие, неинтересности внутренних территорий.

Следует различать два вида путешествий и путешественников.

Первый вид путешествия и путешественника сформировался в рамках традиционной культуры, в то время, когда еще существовала земля незнаемая, которую можно было освоить и узнать. Сказочно богатая Индия привлекала к себе Колумбов и Афанасиев Никитиных, которые открывали, однако, вовсе не Индию, а другие пространства. Целью таких путешествий было освоение новых территорий, новых пространств и установление кратчайших траекторий между точками а и в. Путешественник подробно описывал пространство потому, что его интересовал маршрут. Он и сам снаряжался в дорогу с этой целью, и его снаряжали в дорогу с той же целью. Путешествия были дорогими удовольствиями и для тех, кто их отправлял, и для тех, кто в них участвовал: первые тратили состояния, вторые — жизни. Утилитарно, прагматически в этом путешествии важны точки исходная и конечная (как из Испании или Твери кратчайшим и удобнейшим путем попасть в Индию). Но на деле всё внимание путешественника сосредоточено на самом маршруте, потому что Колумб в Индию не попадает, да и Афанасий Никитин больше времени проводит в пути, чем в самой Индии.

Второй тип путешествия и путешественника сформировался в культуре новейшего времени, когда оказалось труднее найти неосвоенное пространство, землю незнаемую, чем освоить их. Поиск такой земли незнаемой (края непуганых птиц и идиотов) породил мощную традицию в литературе XX в.: М. М. Пришвин, К. Паустовский, И. С. Соколов-Микитов, Г. А. Горышин, А. Г. Битов и многие другие. Человека новейшего привлекает к себе не неизвестное, а известное, не сказочно богатая Индия, а хорошо известная по интернету и рекламным путеводителям Барселона, отправившись в которую ты ни за что не попадешь в какое-то иное пространство. Целью нашего путешествия является не освоение новых территорий и установление кратчайших траекторий между точками а и в, а удостоверение в том, что ты бывал в этих культовых местах. Путешественника интересует не маршрут как таковой, а отдельные точки на нем, места остановок, продуманные историей и гидом. Путешествия становятся достаточно дешевыми и доступными удовольствиями, фактически — явлением масс-культуры. Утилитарно, прагматически в этом путешествии важны не исходная и конечная точки (дом путешественника), а посещенные между этими двумя точками места. Сам переезд из точки в точку не существен, не фиксируется — существенно и фиксируется время пребывания в итоговой точке путешествия.

В нашем случае это можно было бы проиллюстрировать следующими примерами. Человек, едущий из Москвы в Петербург по железной дороге в «Сапсане», фактически не видит той русской жизни, которая находится за окном его поезда. Он не видит бедных бараков, всё еще стоящих в пристанционных поселках, он не видит болотин около домов, поросших камышом, он не видит женщин с детьми, стоящих у железной дороги на переезде в ожидании, когда поезд пройдет, шлагбаум поднимется и можно будет, наконец, подойти к своему дому на другой стороне от железной дороги. Человек, едущий на «Сапсане», видит окружающий его комфорт и не замечает (и не хочет замечать), что его комфорт оплачен десятками снятых с расписания электричек, которые были единственным оперативным способом передвижения внутри области.

Итак, в данном случае маршрут — это совершенно пустое, ничем не заполненное пространство между двумя точками: Москвой и Петербургом. Фактически это пустое, нулевое пространство, пространство, о котором путешествующий человек не может дать отчета. Более того, скорость и комфортабельность передвижения для того именно и созданы, чтобы человек не переживал это пространство как пространство, чтобы он вдруг оказался из точки а в точке в. Эта аннигиляция и обнуление пространства прекрасно описаны в одной советской песне:

 

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор...

 

Попробуем применить эти общие положения к нашему конкретному материалу.

*

Первая часть свода — это записки иностранных путешественников XVI—XVII вв., посетивших Россию с дипломатическими визитами, в связи с посольскими поручениями и побывавших в Тверском крае проездом. С. Герберштейн (1517), Я. Ульфельдт (1578), А. Олеарий (1634, 1636, 1639), А. Мейерберг (1661), Н. Витсен (1665), Я. Стрейс (1668), Э. Пальмквист (1674) путешествовали в основном водным путем; они подчеркивали оппозицию свое/чужое, которая вплоть до петровского времени была исключительно релевантной для европейца при описании России.

Во вторую часть включены путешествия XVIII в. Одна группа текстов этого раздела продолжает линию дипломатических путешествий: это записки Ю. Юля (1709), Ф. Х. Вебера (1716), Ф.-В. фон Берхгольца (1721, 1723, 1724), Л.-Ф. де Сегюра (1785), Фр. де Миранды (1787). Эти дипломаты перемещались по петербургско-московскому почтовому тракту, что изменило ракурсы восприятия ландшафтных реалий Тверского края; вместе с тем удлинение общего маршрута путешествия привело к осмыслению особенностей тверского его этапа на фоне петербургского, новгородского и московского фрагментов пути. Своеобразным поздним отголоском такого путешествия стала книга А. Кюстина (1839), автор которой, вообще пристрастно относившийся к России и видевший всё в черном цвете, описывает тверские эпизоды в том же самом ключе. Вместе с тем подобное пристрастие позволяет ему заметить то, что ускользало от внимания других, более объективных путешественников, какими были Фр. Ансело (1826) и Ф. Б. Гагерн (1839).

Вторую группу текстов XVIII в. составили научные травелоги — записки об ученых экспедициях. Маршруты ученых путешественников, выезжавших по поручению Императорской Академии наук из Петербурга в южные провинции России и Сибирь, проходили через Тверской край. Вследствие этого тверские земли посетили И. П. Фальк, П.-С. Паллас, С. Гмелин (все 1768), В. Ф. Зуев (1781), В. М. Севергин (1802, 1803). Наблюдая природу, народную жизнь и промыслы, они описывали характерные для тверитян способы хозяйствования и социальный уклад.

Третья группа текстов — путевые записки и дорожники, посвященные представительским вояжам. Прецедентами в этом плане стали «Путешествие Екатерины II в полуденный край России» (1786) и «Ручной дорожник» И. Ф. Глушкова (1801). Вояж Екатерины II носил заведомо представительский характер, и потому назначение «Путешествия» сводилось к обозрению державы. Путешествие же, описанное в «Ручном дорожнике», камерно по масштабу и носит скорее частный, нежели официальный характер, и поэтому у Глушкова мы находим элементы занимательного, развлекательного характера, модифицирующие жанр представительского вояжа и придающие ему характер гранд-тура. В этом смысле его предваряют путевые записки У. Кокса (1778), посетившего Россию в качестве воспитателя лорда Дж. Герберта, и Н. Я. Озерецковского (1782), описывающие его поездку с внебрачным сыном Екатерины II князем А. Г. Бобринским. Впоследствии эту традицию продолжат путешествия А. О. Ишимовой (1844) и П. И. Небольсина (1849, 1851). Написанная после травелогов А. Н. Радищева и Н. М. Карамзина, книга Глушкова открывает новый путь развития жанра, который получил продолжение в путешествиях Ф. Н. Глинки (1816) и П. И. Сумарокова (1838).

Все путешествия допетровского времени и XVIII в. были путешествиями через Тверской край. Внутренние земли занимали внимание путешественника не сами по себе, а между делом. Дипломат ехал к царскому двору в столицу или сопровождал какое-то важное лицо; он, естественно, описывал мелькающие за окном кареты или наблюдаемые из лодки дорожные виды; но главная его цель состояла в описании царского двора. Натуралист, ехавший в богатым ископаемыми сибирские или южные районы страны, конечно, интересовался тем, что находит у себя под ногами по пути, но не забывал той конечной цели, во имя которой он был послан. Государи путешествовали по стране в целях ознакомления с ней, а Екатерина любила Тверь, как обычно любят люди то, во что они вкладывают свои деньги и души; но все приезды императрицы в Тверской край были по пути то ли в полуденные края, то ли в другие места.

Впервые Тверской край стал целью путешествия для А. Т. Болотова (1770), который и выбрал непривычные маршрут, и поехал-то по приземленно семейно-бытовой причине. Но в результате сложилось эмоциональное повествование интригующего, романического типа, своеобразное интимное (и в этом смысле сентиментальное) путешествие. Только после Болотова могли появиться записки Глинки (1816) — и как сентиментальное путешествие, и как познавательный путеводитель. А первым научным (естественным и общественным одновременно) стало путешествие Н. Я. Озерецковского (1814) к истокам Волги и в окрестности Осташкова и Селигера. Здесь едва ли не впервые русская «глубинка» оказалась предметом описания.

В XIX в. ученые путешествия во внутренние губернии становятся постоянными, и в первую очередь гуманитарными, а не естественнонаучными. Таковы травелоги М. П. Погодина (1841), С. П. Шевырева (1847) и А. Н. Островского (1856). Погодин и Шевырев занимались историческими и социальными вопросами в силу собственных научных интересов, а Островский был послан на Верхнюю Волгу для изучения социальных условий и быта приречных и приозерных жителей. Впрочем, у всех них мы находим заметки и о культурной жизни края.

В основе литературного путешествия всегда лежат путевые записки автора — ведь иначе невозможно удержать всю ту разнородную информацию, которую получает путешественник. Но в ряде случаев автор не стремится оформить свое путешествие в систематических записках, и мы имеем путешествие в виде дневника. Таковы дневники иностранцев, путешествовавших частным образом: М. Вильмот (1803, 1808), Р. и К. Шуман (1844). Сюда же относятся и два русских дневника: частное путешествие М. Н. Волконской (1810) и представительский вояж (совместно с цесаревичем Александром Николаевичем) В. А. Жуковского (1837). Путешествие Жуковского выбивается из этого ряда, и удовлетворительно объяснить его в ряду общих литературных тенденций не удается. То же можно сказать и о путешествии А. М. Петропавловского (1852): написанное в виде дневника, оно не предназначалось для печати и имело сугубо интимный характер.

Внимание к внутренним губерниям как таковым породило оригинальные маршруты поездок. Естественно, когда пространство интересует путешественника не как расстояние между двумя пунктами, а само по себе, тогда начинают возникать и особые маршруты. Уже у Глинки был выбран экзотический маршрут — водой по Волге от Ржева до Твери (не вполне удавшийся по внешним обстоятельствам). Столь же оригинальны водные путешествия Болотова и Петропавловского по Волге и вдоль Волги (соответственно от Талдома и Кимр в Кашин и из Твери в Кашин). М. П. Погодин изъездил северо-восток Тверской губернии в поисках места сражения русских с монголо-татарами на реке Сити. А. Н. Островский выбрал редкий маршрут из Осташкова в Ржев. Но самым оригинальным путешественником был И. Белов (1848). За отсутствием биографических материалов мы не можем определить причины его сложного по маршруту и длительного путешествия. Но нельзя не восхищаться упорством этого путешественника, который проехал в таких местах, где и современный путешественник не проедет и не пройдет.

С этой переменой иное значение приобретают и маршруты. Первый традиционный путь через Тверские земли был водным и соединял Новгород и низовские города; на пути неизбежно стояли Вышний Волочек, Выдропужск, Торжок, Медное и Тверь. Позднее сформировался сухопутный традиционный путь, на пути всё те же города. Разница между этими путями состояла в ракурсе взгляда и в точке зрения — с воды на сушу и с суши на воду. В эпоху гужевого транспорта путешественник выбирал водный путь лишь тогда, когда ехал не из Москвы в Петербург и располагал достаточным количеством времени. А в эпоху железнодорожного транспорта и пароходного сообщения водные пути стали использоваться для рекреационных целей (с середины XIX в.). Путешествиям по Волге посвящены рассчитанные на широкого читателя путеводители А. П. и Н. П. Боголюбовых (1862) и Г. П. Демьянова (1898), Г. Г. Москвича (1905) и В. А. Гиляровского (1908), а также научное исследование В. И. Рагозина (1880).

Активизация внимания к внутренним землям была вызвана, очевидно, всё той же технической модернизацией. Создание железнодорожной магистрали между Петербургом и Москвой привело к сокращению пространства: отпала необходимость останавливаться на каждой станции, тем более на длительное время. Торжок, ключевая фигура водных и гужевых путешествий, выпал из дорожников. Вышний Волочек и Тверь сократились как шагреневая кожа. Между двумя столицами четко обозначилась черная дыра провинции, мало кому знакомая. И на этом фоне возникло познавательное любопытство, близкое к современному. Так в начале ХХ в. появилась серия «Культурные сокровища России», в которой Тверскому краю посвящена книга Ю. и З. Шамуриных (1913). Само название серии говорит о понимании русской провинции как самоценного мира, к которому неприменимы унифицированные столичные мерки. Своеобразными предшественниками этих путешествий были «прогулки по губерниям», в которых на передний план выдвигалась оппозиция свое/соседнее, а путешествие становилось своеобразным пространством рекреации с целью открыть удивительное — рядом (Ф. Глинка, Ишимова). С конца XIX в. это направление связывается с проселочными дорогами, которые, с точки зрения авторов, позволяли репрезентировать уходящую усадебную жизнь. Издания, подобные «Очеркам современной России» И. И Колышко, представляли параллель к журналу «Столица и усадьба». В этих путешествиях Тверская земля оценивалась как периферия, но помещалась в центр внимания автора. В последней в этом ряду книге А. Н. Греча «Венок усадьбам» (1932) показана самодостаточность усадебной культуры. К моменту создания книги этот мир уже ушел в прошлое, и восстановить его было невозможно. Подобный взгляд был своего рода ностальгией по «России, которую мы потеряли».

Ешкилев Владимир Львович (писатель, Ивано-Франковск) Метафизика парикрамы.

Одним из видов духовно возвышающего перемещения в пространстве (паломничества) является парикрама (тибетский термин – кора). В координатах нашего мира такое паломничество выглядит как ритуальный обход священного места (или объекта, предмета, «мурти»).

Основанием любого паломничества является воля паломника к очищающему перемещению. Побуждением для такой воли выступает чувство нечистоты, ощущение недостатка, неполноты. Это ощущение включает в себя стремление покинуть нечистое место, выйти за пределы определённого топоса неполноты, где чистота не может быть достигнута именно как следствие особенностей этого топоса (места). Воля паломника к очищающему перемещению лежит глубже психологического познания.

Волить – значит господствовать. Воля к паломничеству (и воля к путешествию в более широком понимании) является одной из разновидностей воли к господству совершенства над несовершенством, данной в пространственном представлении и пространственном осуществлении. Перемещение здесь играет роль символа исполнения некоего повеления действовать. Это повеление ощущается либо как внешняя воля, либо как воля самого паломника, осознавшего бессмысленность неподчинения внутреннему побуждению к очищающему перемещению.

Цель перемещения – мурти – выступает здесь как символический предел очищения, как правило не достижимый в полноте паломнической миссии. Этот предел выступает всегда как желаемое к присвоению (приобщению), но не принадлежащее кругу господства воли паломника. Именно это заранее заданное дистанцирование от мурти задаёт форму парикрамы (коры) – обход святыни с соблюдением дистанции.

Дистанция в паломничестве выступает не только символом уважения к святыне. Паломник ощущает (либо сознаёт) присутствие греховности в своём волении к очищающему перемещению. Он чувствует, что его путешествие воленс-ноленс напоминает поход за сокровищем (пускай и духовным), что в паломничестве присутствует не явный, но вполне имманентный элемент «воли к присвоению». Дистанция во время обхода святыни означает, что паломник заранее отрекается от самого намёка на присвоение, заранее полагает святыню чем-то большим, нежели то, что он лично способен присвоить посредством паломничества.

Ещё одна сторона символики парикрамы – это осознание того, что сущее в целом существует как некое «вечное возвращение равного» (по выражению Ницше). Круговое движение вокруг мурти моделирует вселенское вечное возвращение вещей и смыслов, о котором говорил ещё Анаксимандр. На Востоке его осознание представлено великим учением о Колесе Дхармы.

Хотя Запад не выработал столь целостного и универсального учения о вечном возвращении, тем не менее в западных орденских практиках мы встречаем ритуальное моделирование парикрамы. Путешествия масонов вокруг Таблицы во время посвятительных ритуалов можно рассматривать как одну из символических практик парикрамы, где Таблица Градуса выступает в качестве своеобразного «комплекса мурти».

При посвящении в ученики «вольных каменщиков» профану предлагается совершить три символических путешествия вокруг Таблицы. При этом их целью провозглашается «достижение Света» (каббалистического мистического света «Ор») и на пути к этой цели ученик проходит испытания ветром, водою и огнём. Подразумевается, что ученик движется не в будущее, а шаг за шагом возвращается к тому благодатному истоку Света (потерянному Слову), который был утрачен в эпоху Хирама и Соломона. Исполняя эту мистическую фугу (одновременно – парикраму), ученик обретает равность себе, как персоне не данного (тёмного, профанического), а прототипного мира (приобщённого к Свету, исходящего от базовой каббалистической реальности «Ацилут»).

Вся масонская система градусов базируется на символической парикраме, как модели вечного возвращения. Масоны пребывают в постоянном, из градуса в градус, паломничестве. Символический маршрут этого паломничества представляется в виде нисходящей спирали, витки которой погружают масона всё глубже в глубину веков. В первых трёх градусах он движется цеховыми путями мастеров-каменщиков семнадцатого века, затем мистическими путями розенкрейцеров пятнадцатого века (18 градус), затем (в 28 градусе) переходит на пути служения тамплиеров (одиннадцатый век), а после 31-го градуса ныряет в глубину веков, приобщаясь таинственным мистериям египетских иерофантов и халдейских звездочётов третьего тысячелетия до нашей эры. В каждом градусе – своя таблица и свои символические путешествия вокруг святынь.

Вечное возвращение тут равно поэтапной реставрации (послойной расчистке) древнего мира, того, где боги пребывали среди людей. Этот мир Присутствия и выступает в качестве «предельного мурти» «масонской парикрамы». Возвышающее перемещение достигает здесь того предела, который положен западной метафизикой и западным способом мышления. Сделать ещё один шаг и достигнуть пустоты (как истинного предела возвращения сущего в равенство себе) эта метафизика уже не может.

Кроль Леонид Маркович (к. м. н., директор Института групповой и семейной психологии и психотерапии, директор и ведущий тренер Центра обучения персонала «Класс», президент и главный редактор Издательства «Класс», Москва). Путешествия между реальностями.

Среди многих наивностей – вера в разум, рациональность, "как понимаю, так и должно быть" – занимает более чем высокое  место. Жизнь – как ответ на стимулы (вызовы), планирование "чтобы завтра было лучше, чем я видел вчера", "верить своим глазам" (как будто они не видят по пред-заданным лекалам) – не эти ли банальности и стереотипы встречаем мы постоянно? Маршрут такого человека: "вышел из точки А, пошел в точку Б". Но то, что споткнулся, отклонился, а когда дошёл – забыл куда двигался, и главное, "только так и могло быть" – кажется ему основательным и единственным.

Стоит лишь чуть приоткрыть глаза, а с ними и разум, как становится очевидным, что маршрут жизни человека подчиняется куда более сложным законам. И конечно, в сказке, если таки приоткрыть глаза, и знать в какой именно находишься, куда больше подсказывающего смысла, чем в близком кругозоре, где сегодня похоже на вчера. а завтра вытекает из глупостей сегодня. Конечно, можно привести множество очевидных свидетельств экзистенциального планирования, со стороны рода, семьи – запавших матриц, на сегодня этот вопрос сравнительно хорошо изучен.

Но обратимся к примерам жизни-сказки. Только в таком, кентаврическом теле жизненный маршрут и стоит реконструировать и рассматривать.

Золушка за печкой грустит, печалится, и только и хочет опуститься как можно ниже и быть незаметной. Ее субъективный маршрут привязан к печке, перебор очередных мака и манки, уступание дороги и переживание своей никчемности, несвоевременности и того, что жизнь, в лучшем случае, в песенке, а уж услужить и не быть отвергнутой – это верх права и применимости. Но вот происходит щёлк невидимого изначально тумблера, настроение меняется, голова поднимается, глаза блестят, все вокруг освещается особым светом, достижимым и несомненно заслуженным, и получаемым по праву. Нет времени на критичность, мак и манка перебраны и оставлены позади, вмиг выхватывается нужное движение, понимание, улыбка. Мир – вращается вокруг неё, свет несомненен.

Эти две параллельные дороги как будто существуют одновременно, маятник перебрасывает из одной в другую. Но также рядом есть и дорога старшей сестры, всегда "почти какой надо", скучной изнутри, но без рисков, имитации и удручающей обыкновенности. Конечно же, это тоже личное, избегаемое состояние самой Золушки, ее нежелательный маршрут.

А вот дорога Кота в сапогах. В наше время он служит у олигарха, рад создавать бизнес, почти ничего кроме имени хозяина ему не нужно; самостоятельный во всём, всё он делает быстро. В жизни его хорошо описывает формула "решая – скучай". Скучать он начинает легко; каждую задачу, за которую берётся, он решает за половину отпущенного времени, а дальше ищет, чем бы себя развлечь. Это ему почти никогда не удаётся больше чем наполовину, но не это ли гонит его постоянно вперед? Пусть и с кажущимися зигзагами. Может ли он стать самостоятельным? Есть ли у него маршрут хозяина? или его прекрасный удел – улучшать отношения и получать все лучшие сапоги, в рамках хорошо очерченной парадигмы написанного на роду маршрута?

Формулы, характеры, верстовые столбы сценария, отбитые колеи опыта – скрижалей, – это лишь часть номинаций, влияющих и создающих повседневность. Увы, чтобы узнать свой маршрут, нужно заглядывать как внутрь себя (и тут готовые теории не помогут), так и открывать глаза на развилки дорог, не упуская из вида и то, что казалось единственным, правильным, вечным маршрутом Старшего брата из сказки, все время двигающегося и в результате остающегося на месте.