РУССКАЯ АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ ШКОЛА
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » магистратура » познание Другого как способ самопознания » Роман Юлии Кристевой "Смерть в Византии" (2004) (эссе Даши Барышниковой)
Роман Юлии Кристевой "Смерть в Византии" (2004)
dashaДата: Четверг, 01.05.2008, 18:58 | Сообщение # 1
Рядовой
Группа: Проверенные
Сообщений: 1
Репутация: 0
Статус: Offline
Роман Юлии Кристевой «Смерть в Византии». Возможная интерпретация системы взаимоотношений персонажей в романе (проблема «Другого»).

Для Кристевой отношение к Другому связано, возможно, прежде всего, с отношением к другому языку, поскольку язык существенно влияет на мировосприятие и взаимоотношения человека с миром, и на выражение этого отношения. Первое, что надо отметить, это факт, что роман «Смерть в Византии», являющийся по своему жанру детективом, написан не писателем. Для Кристевой, возможно, детектив есть способ «сказать то же самое», что занимает её в области философии. Роман, написанный исследователем, продолжает развивать в пространстве художественного высказывания значимые для исследователя темы, что связано с традициями интеллектуального романа.(1)
Если рассматривать «Смерть в Византии» как просто детективный роман, то надо сказать, что это плохой детективный роман, не «работающий» в рамках своего жанра.
Основная проблема, волнующая, как Кристеву в романе, так и нас в этом небольшом эссе, это, во-первых, смешение народов и роль иммигрантов в культуре. Она стремится выяснить, существует ли этот мир после утраты своих ценностей благодаря или вопреки приливу иммигрантов и смешению народов. Олицетворяет ли это смешение новую реальность, противостоящую национальной косности?
Для нас же предметом интереса будет представление системы восприятия иммигранта в новой для него культуре, системы разрушения старых и выстраивания новых идентификаций «перемещающихся» людей.
Во-вторых, нас интересует исследование Кристевой так называемых «локальных сознаний» – «любви», «меланхолии и депрессии», «отчуждения», и в связи с этим –проблемы индивидуальных идентификаций. К рассмотрению текста этого романа можно, вероятно, подойти и с позиций семанализа Кристевой (2), определенно удерживая в памяти то обстоятельство, что автор детектива является и автором данной концепции.
Говоря о современном состоянии культуры и общества, Кристева подчеркивает гетерогенность субъекта, его неспособность к устойчивой и однозначной идентификации. Это положение достаточно важно, и возможно, является одним их ключевых в «теоретических позициях» романа. В современном мире, с точки зрения Кристевой, и убедительную иллюстрацию этому тезису мы видим в романе, субъект предстает как субъект «процессуальный», фрагментированный работой инстинктивных влечений, как множество непостоянных идентификаций.
Безусловно, в романе может быть выявлено значительно больше теоретических постулатов, тем или иным образом, демонстрируемых и подтверждаемых в области «художественной практики», но подробный разбор уже вывел бы нас за рамки данного эссе.
Для анализа проблематики «другого» и напрямую связанной с ней проблематики идентификаций и самоидентификации «Смерть в Византии» – очень удобный и подходящий роман, такое чтение «под задачу». И темы эти достаточно актуальны: современные процессы глобализации одним из своих следствий имеют усложнение процессов поиска идентификаций личности.
Несколько слов о сюжете и основных сюжетных линиях. Главный персонаж романа – журналистка Стефани Делакур – отправляется в условный (эта условность подчеркивается) город Санта-Барбару. Обратим внимание на неслучайно избранное имя для города, встраивающее нас в оппозицию «европеец (или далее «византиец») – варвар», задающую для этого города, и его жителей ряд негативных коннотаций. Задача журналистки – расследование, связанное с преступлениями серийного убийцы, которые стремится раскрыть комиссар полиции Нортроп Рильски. Параллельно развивается (переплетаясь и вступая во взаимодействия с первой) история исчезновения профессора Себастьяна Крест-Джонса, специалиста по средневековой истории. В университете Санта-Барбары он занимается историей миграций, публикует труды по метизации народов, но тайно исследует события первого крестового похода и биографию византийской принцессы Анны Комниной (3). Это – страсть личного свойства: «Его блуждания в потемках Византийской империи касались тайн его собственного существования»(4).
Каковы же возможные характеристики персонажей?
Серийный убийца, или «чистильщик», – истребляет мафиози, вырезывая на каждой жертве знак бесконечности – намек на бесконечность грехов «варварского» общества, в котором нарушена гармония, и на бесконечность мести. По этой логике, если мир нуждается в гармонии, то ему необходим чистильщик. Корни зла видятся чистильщику также (помимо развращённости и коррумпированности современного общества) и в иммиграции, поэтому он планирует и совершает убийство профессора Крест-Джонса, «проповедующего» миграцию, которая есть зло. С другой стороны, выясняется, что «чистильщик», во-первых, – представитель другой культуры (китаец), и, во-вторых, неизлечимо болен, и болезнь здесь представляется как нечто чужое, вторгающееся в организм, нарушающее гармонию. Не вписанный в общество, Другой по отношению к нему, он избирает стратегию мести и насилия.
Комиссар Нортроп Рильски. В расследовании действий серийного убийцы для него заключена своего рода попытка понять другую психику и соответствующий ей тип мысли. Комиссару нравилось проигрывать в уме сцены резни. Зловещая холодность, которой он наделял убийцу, не была ли она присуща ему самому, например, когда она рассуждает «как не признать: ангел смерти явился в назначенное место подобно посланцу самого Провидения. Ведь без него Санта-Барбара продолжала бы разбойничать» (5). Не сидит ли убийца в каждом из нас – именно так, через образ другого выстраиваются попытки его собственной идентификации.
Другая линия – предок комиссара – Сильвестр Крест, бежавший из нищих Балкан в Санта-Барбару. По ходу романа выясняется, что внебрачный сын Сильвестра – профессор Себастьян Крест-Джонс (таким образом устанавливается параллель между профессором и комиссаром, и попутно выясняются общие проблемы – поиска корней и идентификаций для обоих). Объявляется «дневник» исчезнувшего профессора: «самое удивительное, что комиссар, человек рациональный, стоящий на страже страны, призванный защищать её от чокнутых всех мастей, дал втянуть себя в эту игру, сбился с пути, отправившись по стопам своего двойника со знаком минус»(6). Двойник со знаком минус – это профессор, и отправляются они оба на Балканы – один в поисках подробностей своего романа о византийской принцессе Анне Комниной, второй – формально в поисках исчезнувшего профессора, но, очевидно, за этими поисками скрывается и другая задача – поиски собственного прошлого в стремлении понять своё настоящее.
Версия комиссара Рильски о Себастьян Крест-Джонсе: «несчастный, нелюбимый ребенок, неприкаянность, ничтожество, лишённое родины, который молчит-молчит, а потом берёт и перевоплощается в крестоносца или чистильщика, сперва довольствуясь подвигами других, потом обретая свою собственную голгофу»(7) . Далось ли ему искупление боли – и в чем: бегстве, самоубийстве, преступлении?
Профессор Себастьян Крест-Джонс изучающий, как уже сказано, историю нации с целью прояснить известные и неясные стороны того плавильного тигля, который представляет собой современное общество – что привело его к «более туманным изысканиям». Переселенец. Мигрант. Движимый «охотой к перемене мест». Его византийские исследования и «роман об Анне» содержат параллели между эпохой крестовых походов и современностью.
Предок Крест-Джонса, приняв участие в Первом крестовом походе, обосновался во Фракии. Себастьян Крест-Джонс в поисках собственных корней (будучи в частности внебрачным ребёнком) стремится обрести себя. Его работа над романом – это поиск предка: «кем же был этот паломник ко Гробу Господню, и почему пришла ему в голову странная мысль осесть во Фракии? Откуда он явился и с какими средневековыми переселенцами оказался там? Пуститься по его следам, остаётся нам, пока мы здесь. Уже и наши собственные пути, включены в карты, ведь и мы – странники и крестоносцы лишь определённого отрезка времени, да и какие мы крестоносцы...»(8) .
Византийская принцесса Анна Комнина предстает в романе сквозь «Алексиаду» – хронику Первого крестового похода, изучаемую с одной стороны профессором Крест-Джонсом, и с другой стороны журналисткой Стефани Делакур. Оба они пытаются понять, кем был исчезнувший профессор. Свидетельства Анны: «не ограничиваются взглядом на мир одних лишь латинян, что побуждает исследователя взвешивать истину, учитывая мнение обоих лагерей, и не уронить звание учёного, точка зрения которого должна быть объективной»(9). Таким образом, византийская хроника служит своеобразным многогранным зеркалом – преломляющим персональные соотнесения, а также сопоставления картины мира и процессов средневековой истории и современного общества.
Журналистка Стефани Делакур. Её словами демонстрируется варварская сущность Санта-Барбары: «весь мир, который я считаю подлинным, стоит мне приехать сюда, сжимается и расщепляется. Я ведь и сама ниоткуда, по настоящему дома – только в самолёте, где нет границ. Я из породы скитальцев, находящихся между глубинами и поверхностью»(10).
В её восприятии история крестовых походов, это, с одной стороны, – вандализм, с другой – попытки объединения Европы, глобализации, и названные процессы и тогда и сегодня проходят через Византию. «С этой точки зрения Византия – это Европа с тем, что есть в ней самого ценного, утонченного и болезненного, чему завидуют другие и с чем ей самой трудно дальше справляться. Некоторые пытаются расшифровать, что происходит, как функционирует мир и какой в этом смысл – лучшие из византийцев, противостоящих санта-барбарцам, то есть варварам. Из этих ранимых византийцев, мимолетных современных крестоносцев произрастет пусть не само будущее, но хотя бы постановка вопроса о нём»(11). Это новое поколение кочевников не остановить никакой границей. Безопасность начинается с родного языка, данного от природы. Во времена крестовых походов на свет появился первый проект европейско-средиземноморского объединения: «тогда это было осенено крестом, крестовые походы попытались объединить непримиримые интересы, объявив им бой, и не во имя демократии, как это делается сегодня, а во имя воскресения сына божьего, но проект рухнул сам по себе» (12).
Читая архив профессора Себастьяна Крест-Джонса, Стефани Делакур составляет его психологический портрет. Она пытается выявить то, что заинтересовало его в истории Анны Комниной: ее образование, участие в политике, а также тот факт, что «с колыбели она окружена любовью, которой ему не хватало»(13) . Анна Комнина важна ему и как человек своей эпохи, интеллектуалка. Анна, бичующая мусульман, не щадит и латинян, посмеиваясь над их варварскими замашками, с точки зрения наблюдателя, находящегося на другой стороне Европы. И она осознает обречённость Византии: «Вся Европа сегодня – прекрасная Византия, гордая собой и уже гибнущая и слишком бедная, чтобы в одиночку играть роль мирового жандарма, готовая к тонким компромиссам и фатальным уловкам, она обречена. В наши дни Санта-Барбара в силах побороть зло, но кто в здравом уме станет искать спасения в Санта-Барбаре»(14) . Что делает сегодняшняя Европа, если не предлагает тот же, по мысли Кристевой, третий путь между терроризмом и глобализмом? «Чем станет Евросоюз, пережитком византийской мечты, или священной римской империей, возглавляемой германским императором? Санта-Барбара объединяет землю, одновременно оглупляя её обитателей. Нужно ли смириться с вездесущей Санта-Барбарой?»(15). С позиции Стефани – Себастьян чуть ли не романтический герой, записавшийся в крестоносцы ради Анны Комниной, и в то же время тёмная личность, может, и серийный убийца. Если Себастьян влюбился в Анну, то потому что проецирует её на себя, он же создает некую интеллектуальную и разумную поверхность, под которой содержится бездна страстей и безумия.
Таким образом, одна из основных проблем романа, с которой так или иначе соотносятся все основные персонажи, связана с неприкаянностью, оторванностью от корней, одиночеством, и может быть определена как проблема самоидентификации, как правило, решаемая через анализ и соотнесение с «другим»: с чужой культурой, с чужой, удалённой в исторической перспективе ситуацией и перенесением ролевых моделей прошлого на ситуацию современного общества, или же с переживанием и осмыслением некоего «негативного» подобия собственного, психологического образа. Как правило, такое познание «Другого» (чужого), выступает и как модель для самопознания в каком-то смысле. Если поставить вопрос более конкретно – кто, каким образом строит действия, то может быть нарисована следующая картина:
Когда характеристики «варварской» Санта-Барбары представлены как содержащие в себе все коннотации отрицательного, с отрицательной моральной оценкой, то мы имеем дело с ксенологической моделью антиподов. Санта-Барбарцы являют собой всё то, чем «не следует быть». Эта же модель подтверждается исторической параллелью, извлекаемой из хроники Анны Комниной, описывающей Первый крестовый поход. В этой хронике Анна, с одной стороны, проводит оппозицию «византийцы – варвары», но смотрит на ситуацию глазами не только «заинтересованной стороны», но «объективного» наблюдателя.
Эта же модель может быть выделена, если исследовать образ серийного убийцы, «чистильщика», видящего в современном обществе гнездилище порока и разврата – ситуацию, которую можно преодолеть, по его представлениям, только при помощи насилия и мести. Но при этом «чистильщик» и сам «заражён» – страдая от болезни, разрушающей его целостность, и являясь при этом представителем «другой» культуры, которая не может быть соотнесена «в чистом виде» с существующей. В его же ситуации может быть обнаружена ещё одна модель – она связана с его отношением / взаимоотношениями с его сестрой – в образе своего женского двойника он любит самого себя. То есть – это такое «другое», которое является твоим «лучшим» я.
Изучая пространство этого романа, можно говорить и об универсалистской модели чужого, когда в чужом, и другом, отделённом во времени, пространстве, культуре, ищутся собственные истоки и корни. Например, это ситуация профессора Себастьяна Крест-Джонса, пытающегося найти свои корни, и таким образом обрести собственную идентичность. Через исследование эпохи крестовых походов, через историю Анны Комниной он включает образ «другого» в собственный. Или же ситуация комиссара Нортропа Рильски, который в попытках понимания, с одной стороны, логики действий «чистильщика», через негативное соотнесение модели поведения серийного убийцы со своими скрытыми и подавленными стремлениями, эти стремления формулирует (как подавленные, но тем не менее существующие и для него актуальные). Или через соотнесение своих мотиваций, поведения и стремлений с действиями своего «незаконного» родственника – профессора Себастьяна Крест-Джонса, пытается выяснить и выстроить собственный образ, включая в него искания и модели действия «другого сознания», других ходов и попыток встраивания собственной роли в исторический и современный контекст.
Такого же рода инклюзивистская модель предстаёт перед нами, если мы обратимся к персонажу Сефани Делакур, также работающей с образами и моделями поведения «других» – в лице ли профессора, изучаемого ею через его интерес и исследование средневековой истории византийской принцессы, в лице ли серийного убийцы, демонстрирующего «другую» логику в понимании и разрешении проблем современного общества, или же через её «роман» с комиссаром («роман» ведь, всегда – дополнение, всегда встраивание чего-то чужого в собственную, казалось бы, стройную концепцию, и себя и мира), когда изучая и стараясь понять проблемы другого сознания, анализируя и принимая другие модели, в каком-то смысле, моделируешь самого себя.
В заключении хотелось бы отметить, что это, безусловно, далеко не единственные возможные варианты извлечения тех или иных моделей взаимоотношения с «чужим» и «другим», которые могут быть обнаружены в романе, и безусловно, это не единственная проблематика романа, что может быть выделена. Как уже сказано выше, «Смерть в Византии» – весьма удобный текст для всякого рода извлечений и препаратов. Но рассмотренные случаи, как нам кажется, представляют некие основные позиции, которые в данном случае могут прекрасно иллюстрировать возможное решение задачи демонстрации различных моделей чужого в пространстве художественного текста.

(1) В ХХ в. связано с общей тенденцией искусства к превращению в некий художественно-практический род философствования. В каждое чувственное восприятие сознательно или бессознательно проникает теория. Философская концепция, определяющая форму произведения, становится его структурой. Различные области (литература, философия) начинают взаимодействовать, заимствуя друг у друга «методы и формы».
(2) Концепция, разработанная Кристевой с целью анализа гетерогенного характера означивающих практик говорящего (пишущего) субъекта и соответствующих им первичных лингво-психологических процессов. В функционировании языка, понятого как совокупность речевых практик, Кристеву, прежде всего, интересуют свойства субъекта речи. Она противопоставляет свою концепцию - концепции языка как гомогенной структуры и статической завершенной системы. Семанализ должен выявлять не столько структурный закон, систематичность того или иного феномена, сколько то, что ускользает от этого закона, выпадает из системы или не подчиняется ей.
(3) Анна Комнина (1083 –1148) «Алексиада». СПб. 1996.
(4) Кристева Ю. Смерть в Византии. М. 2007. с.39
(5) Кристева Ю. Смерть в Византии. М. 2007. с. 60.
(6) Там же с. 86.
(7) Кристева Ю. Смерть в Византии. М. 2007 с. 102
(8) Там же с. 52.
(9) Там же с. 43.
(10) Там же с.107
(11) Кристева Ю. Смерть в Византии. М. 2007. с.113
(12) Там же. с.135
(13) Там же с. 178
(14) Там же с. 181
(15) Там же. с. 261

[/size]

 
Форум » магистратура » познание Другого как способ самопознания » Роман Юлии Кристевой "Смерть в Византии" (2004) (эссе Даши Барышниковой)
Страница 1 из 11
Поиск: